Я испытываю безмерное разочарование, но провожу в тех краях пару десятилетий, греясь на солнышке и наслаждаясь ласками греческих красавиц. Потом, однако, смекаю, что пора бы мне и в Рим, посмотреть, что творится в столице Мира.

А творится там христианство, чего я абсолютно не могу понять, ибо, насколько мне известно, ни один из тех, кого он проклял или благословил, не может этого подтвердить, а я для себя давно уже смекнул — не в моих интересах признаваться, что я высмеивал его на кресте, и держу рот на замке.

Но, как бы то ни было, они постоянно устраивают шумные праздники, совсем как Супер-Боул

Я задерживаюсь в Риме почти на два столетия, потому что меня избаловали водопровод и вымощенные дороги, но потом вижу надписи на стенах и понимаю, что мне предстоит пережить Римскую империю. А потому, решаю я, неплохо найти более спокойное местечко до того, как нагрянут гунны и мне придется учить немецкий.

Так я становлюсь бродягой и выясняю, что мне нравится путешествовать, хотя человечество еще не додумалось до пульмановских вагонов и гостиничных сетей, вроде «Холидей-Инн». Я осматриваю всевозможные чудеса древнего мира, хотя тогда не такого уж и древнего, даже добираюсь до Китая (я им помог изобрести порох, но убрался, прежде чем там додумались до фитиля), охочусь в Индии на тигров, даже подумываю, а не взобраться ли на Эверест (от этой мысли я в конце концов отказался: названия у нее тогда еще не было, а какой прок похваляться, что ты покорил безымянную вершину где-то в Непале?).

Закончив мою кругосветку, создав и пережив не одну семью, я возвращаюсь в Европу, чтобы увидеть, что весь континент погрузился в темные века. Нет, солнце светило столь же ярко, что и прежде, но едва начинаешь говорить с людьми, как становится ясно, что средний aй-кью