Так, Владимир Набоков в предисловии к изданию повестей Гоголя в Нью-Йорке (1952) утверждал, что у Гоголя иррациональное в самой основе искусства, а как только он пытается ограничить себя литературными правилами, обуздать логикой вдохновение, самые истоки этого вдохновения неизбежно мутятся. Когда же, как в "Шинели" он дает волю бредовой сущности своего гения, он становится одним из трех-четырех величайших русских беллетристов (57).

По утверждению Набокова, Гоголь любит музу абсурда, музу нелепости. Но писатель не ставит Башмачкина в неловкое положение, поскольку он живет в мире нелепицы. Контраст состоит в другом. Акакий Акакиевич трогателен и трагичен.

Любопытно толкование Набоковым финала повести "Шинель". Набоков объявляет, что здесь Гоголь прикрывает необыкновенный свой трюк - потоком ненужных и не относящихся к делу подробностей мешает читателю понять одно важное обстоятельство, а именно, что тот, кого принимают за призрак ограбленного Акакия, и есть на самом деле вор, его ограбивший.

Ю.Манн отмечает, что "завуалированная" фантастика в "Шинели" развивается на фоне слухов, что опознание Башмачкина самим повествователем нигде не производится, что департаментский чиновник и значительное лицо узнают Акакия Акакиевича в состоянии ужаса, страха, аффекта (47).

В центре финала повести фатастическое событие: встреча Башмачкина-мертвеца с генералом. Именно к финалу устремляется содержательная энергия повести, и в финале она разряжается, объясняется идея "Шинели". Очевидно, что фантастический финал - средоточие смысла повести. Ясно и то, что финал заключает некую загадку, которую нельзя исчерпать одним толкованием. Этим объясняется разноголосица мнений.

Например, И.Анненский оценивал финал повести несколько абстрактно - как "торжество правды"(6, 104). И.Гроссман-Рощин в своих "Рассказах об искусстве" видел в финале повести проявление революционной фантастики, то есть тему победоносного революционного бунта (15, 195).