— Я устроен иначе. Когда меня что-либо беспокоит, я хожу и размышляю.

— Не знал об этой вашей технической особенности. Скажите, что вас беспокоит, и, возможно, я сумею помочь.

— Я до сих пор так ни разу и не видел хозяина дома. Знает ли Джероби Клокман о том, что я здесь?

— Да. Я ежедневно докладываю ему обо всем.

— О, а не давал ли он каких-либо особых поручений, касающихся меня?

— Лечить вашу рану, подавать вам еду и следить за тем, чтобы вам оказывали всевозможные почести.

— А не изъявлял ли он желания познакомиться со мной лично?

Доктор закивал.

— Да, но должен вам напомнить, что в последнее время ему нездоровилось. Однако теперь ему значительно лучше, так что уже завтра он пригласит вас с ним отобедать.

— Это правда, что мать Йолары бежала с музыкантом? — спросил Калифрики.

— Именно так я слышал. В те дни меня не существовало. Я был сделан, когда Йолара уже выросла.

— Спасибо, доктор, — сказал Калифрики, — и спокойной ночи.

Он заковылял по коридору, припадая на ногу, но, как только повернул за угол, хромота его сразу пропала. Прошагав дальше по коридору, он присел на скамью, закатал штанину и снял с себя затейливые скобы. Медленно привстал, затем перенес тяжесть тела на больную ногу. Потом ухмыльнулся.

В тот вечер чуть позже Йолара услышала, как кто-то тихонько скребется к ней в дверь.

— Кто там? — спросила она.

— Калифрики. Мне нужно поговорить с тобой.

— Минутку, — ответила она.

Она отворила дверь. Он заметил, что она до сих пор не сняла одежды, которую носила весь день.

— Как ты узнал, что это дверь моей комнаты? — спросила она его.

— Я вышел из своей и поискал, — ответил он. — Это единственная комната, в которой горел свет, — не считая моей и библиотеки, где я оставил доктора Шонга. А покои твоего отца, насколько я знаю, в северной башне.