А Варг не торопился эту тайну излагать. Но не потому, что хотел унести ее с собой в могилу, дай ему, Мокошь, многие лета! Просто Кнутнев считал, что все в жизни должно происходить само собой, без надсадных усилий и галдежа.

Вот уже пятнадцать лет Рюрик знал Кнутнева, и все это время тот оставался для него самым непонятным человеком на свете. Волкан, например, никогда ни на кого не гневался. Что бы ни случилось, в глубине его глаз неизменно приплясывали искорки спокойного любопытства. Если не знать, кто перед тобой, то можно подумать, что это не величайший из труворов, когда-либо живших под сенью Иггдрассиля, а балагур и баюн.

Он никогда не повышал голоса. Да и говорил-то он редко. Но как бы ни шумели, ни спорили княжеские дружинники, стоило ему открыть par, как смолкали самые неистовые крики и брань. Даже государю иной раз приходилось стучать чем попало по столу, чтобы утихомирить своих ратарей, а стоило Варглобу кашлянуть, прочищая горло, как в стольной палате наступала такая тишина, что даже мухи переставали зудеть над снедью.

Он никогда никого не судил. Даже когда вина иного вора была многократно доказана и словом, и делом, он не принимал ничьей стороны, снисходительно глядя и на виновного, и на обвинителя.

– Пойми, княже, – говорил он Рюрику в ответ на его настойчивые требования высказаться за или против приговора. – Руку вору надо рубить в тот момент, когда она к покраже тянется. А после уже незачем.

– Как так – незачем? – удивлялся князь.

– Да так. После того как человек преступил черту и в вора оборотился, исправить его может только он сам. Ну, либо Мара. Если ты хочешь, чтобы я судил человека, который есть внутри тати, то нет у меня такого права. Мокошь его ведет по жизни, и не мне распутывать узлы и барашки его стези. Ну а ежели ты хочешь, чтобы я судил тать в человеке, то и это бесцельно. Вор точно дасуня вселяется в человека и делает его рабом. Ты бы стал судить альва, конунг? Нет? А раба?