Всего два дня назад Волькше мнилось, что он знает Ладожское озеро. Сколько раз он с отцом и братьями плавал сюда на рыбалку. Случалось, накануне отплытия парень от радостного волнения всю ночь не смыкал глаз: только бы не пропустить тот миг на зорьке, когда отец начнет потихоньку расталкивать старших Торха и Кунта. А вдруг как не удосужится Година его растормошить, порешив, что тот еще мал для такого дела?! Не взять отрока летом на Ладогу – большего наказания невозможно было представить.

И потеха ладожской рыбалки заключалась не в том, что озерная рыба была крупнее или поклевистее волховской. Отнюдь. Даже в их неказистой речке Ладожке мережа за полдня забивалась плотвой и окунями так, что от тяжести улова могла порваться веревка. Просто было в плавании на Ладогу нечто, наполнявшее Волькшино сердце восторгом. Пусть понарошку, но оно походило на приключение, на поход в Дальние Страны.

Обыкновенно на Ладогу плавали на несколько дней, порой на целую седмицу, а иной год и на полторы. Это уж как рыба пойдет. На время путины Годиновичи строили на одном из островков Волховской губы большой шалаш из веток и тростника. Крошечный клочок каменистой земли, со всех сторон окруженный водой и продуваемый всеми ветрами, навес становился на эти дни их домом, коптильней, сушильней и вообще всем. Именно здесь, возле костра из прибившегося к берегу сплавняка отец по вечерам рассказывал сыновьям были и небылицы, возбранные для женских ушей. Отсюда в поисках косяков рыбы они ни свет, ни заря уплывали по пенным волнам озера так далеко, что берег почти терялся из вида…

Почти терялся…

Година никогда не уводил лодку дальше этого «почти». Чем норовистее ярились над озером Стрибожичи, чем белее кучерявились барашки волн, тем ближе к берегу держался их струг. Словом, все опасности и тяготы ладожского «плавания» Волькше скорее мнились, чем взаправду происходили в Яви.