Она спустилась ниже: предмет оказался небольшим шариком, отсвечивавшим всеми цветами радуги (то была крупная жемчужина, вынесенная на берег морскими волнами). Завороженная красотой шарика, Люцц сплела из травинок кошелку, погрузила туда находку и, отдыхая каждые сто ярдов, перенесла в гнездо. А когда наступили сумерки, и Ферр вернулся домой, Люцц шутливо прощебетала: "Смотри, любимый! Я, наконец, снесла яйцо!" - "О, как я рад! - вскричал Ферр. - Как бесконечно счастлив!..." Он бросился обнимать возлюбленную супругу, а потом спел такую песню, что все живое в радиусе мили замолчало, обратившись в слух. И чем дольше он пел, тем труднее было Люцц сознаться в розыгрыше... Ферр угомонился лишь заполночь; он уснул, обняв жемчужину крыльями, чтобы греть ее теплом своего тела.

Когда Ферр проснулся на следующее утро, то мог говорить лишь о своем наследнике (он был уверен, что будущий птенец - мальчик), и опять у Люцц не хватило духа открыть правду... Наконец ее муж улетел на сбор пропитания, а ей пришлось остаться в гнезде, высиживать совершенно в том не нуждавшуюся жемчужину. В течение дня Ферр трижды приносил ей в клюве нектар, сопровождая трапезы лекциями "О правильном питании для птички на яйцах".

Прошли две недели (нормальный срок инкубации яиц колибри), а на пятнадцатый день Ферр вызвал врача - обследовав яйцо, тот пришел к выводу, что "данный предмет является объектом неживым, а потому яйцом быть не может". Когда до Ферра дошел смысл сказанного, он обратился к Люцц за разъяснениями... та начала мяться... потом расплакалась... наконец, сбивчиво рассказала о своей неудачной шутке... Через пять минут Ферр пулей вылетел из гнезда, поклявшись ни за что не прощать свою некогда возлюбленную, а теперь ненавистную супругу.

Оставшись одна, Люцц прожила лишь пять дней, не принимая пищи и воды, ни разу не покинув гнезда и не проронив ни звука. На утро шестого дня она просто не проснулась. Некоторое время ее труп лежал, высыхая на солнце...