«Надеюсь, он и их королевские высочества получат удовольствие друг от друга», — подумал он, стараясь преодолеть истому при воспоминании о плоти Лии.

Коридоры — широкие и высокие, чтобы улавливать ветры, — в основном были пустынны. Те немногие люди, что попадались Аарону в этот час, — слуги, следившие за лампами, которые разбивали дворец на полосы света и тени; пьяная дворянка на пути в Палаты Знати; пара зевающих, испачканных чернилами писарей, спешащих домой в постель, — не удостоили его ни единым взглядом, ибо ливрея главного судьи была хорошо известна, и если он находился во дворце, значит, прошел ворота.

Полумрак и тишина окутали Аарона, внушая ему ложное чувство безопасности. Вор узнал его, но не мог с ним справиться. Он шел как во сне, и чем дальше, тем сильнее становилось это чувство. В конце длинной галереи Аарон едва не позволил обману вынести его на глаза двух стражников.

Но тут юноша вспомнил, что доверие означает предательство.

Он отпрянул в темень глубокой ниши у закрытого ставнями окна и застыл. Сквозь жалюзи тянуло прохладой, но, к счастью, они были наклонены так, что Аарон оставался невидимым из сада. Ливрея не поможет ему пройти мимо стражников у двери в королевские палаты, а эта маленькая дверь была единственным входом в ту часть дворца.

«Он держит свой посох в комнатке перед спальней».

Аарон прижался лбом к полированному дереву, ожидая, когда старуха договорит. Он не может работать, чувствуя такую близость Фахарры.

«Возможно, он ласкает его, прежде чем лечь спать. В искусно ограненном камне больше жизни, чем во многих женщинах».

Не сводя глаз со стражников, Аарон выдвинул задвижку и приоткрыл ставень ровно настолько, чтобы пролезть. Петли слабо вздохнули. Вор застыл и прислушался к тишине, затем еще раз рискнул поднять тревогу, когда закрыл ставень и залепил его кусочком воска.

«Ты слишком хороший вор, Аарон, мой мальчик».

«Да, — молча согласился юноша, следя за своими руками, как будто они принадлежали кому-то другому, — я слишком хороший вор».