Это страх породил ожесточенность, или это патриотизм? Вон ведь как говорит:

- И мы бы жили спокойно! Только-только наладилось в стране, и... на тебе. До чего ж обидно. Черт бы их побрал с их войной!

Я не верю. Этот человек просто боится и прикрывает свой страх идеологией патриотизма. Но окружающим начинает казаться, что перед ними большой патриот:

- Мы все равно победим! Я уверен. Еще немного, и наши погонят их обратно.

И никто уже не помнит, что первый его вопль был воплем страха.

Жара стоит невыносимая, над безводной рекой - пыль и тучи мух. Сколько так можно идти: десять километров, двести, день, два?

Враг движется быстрее. Мама говорит, что беженцы все равно попадают в оккупацию, потому что на своих двоих далеко не уйдешь, а у врага техника: машины, танки, самолеты.

По реке-ленте несется крик:

- Во-о-о-оздух!

Я только теперь осознаю, что уже целую минуту слышу тянущий сердце звук приближающихся самолетов, но мозги так заторможены монотонной дорогой, что еще несколько секунд уходит на то, чтобы понять, что нужно делать. Рефлексы беженки еще не выработались. Мама оказалась к моменту налета так далеко позади, что я слышу теперь только ее крик:

- Наташа! Наташа! С дороги! Быстрее!

Страх, который слышен в ее крике, парализует меня еще сильнее, и я теряю еще несколько секунд. Словно в замедленном кино, которое я успела посмотреть лишь один разок вместе с Гришкой, вижу приближающуюся ко мне по дороге струйку пыльных фонтанчиков от пуль истребителя...

- Фу! - я подскакиваю на кровати. В окно светит тускло-красный Плутон, значит, сейчас около трех часов солнечной ночи. Тянусь к стакану с водой, стоящему на тумбочке, и слышу сонный голос мужа:

- Ты что, Джой?

- Так, приснилось кое-что из прошлого. Спи.

- Угу, утром расскажешь, - он отключается.

Я делаю глоток воды и снова ложусь. Думать о том, что приснилось, совершенно не хочется - столько в том времени мерзкого, липкого, безумного. Но, если не сменить настроение, то к утру я буду разбитой и противной сама себе, астральная "сама" духовной "себе".