Один был вроде бы актер. Лицо другого, сообразил Прокопьев, не раз дергалось перед ним на экране телевизора. Он всегда о ком-то вспоминал. Да, да, именно вспоминал. Юбилеи, похороны - и он непременно возникал на экране, и выходило так, что он был первейшим другом юбиляра или только что почившего. Высоцкий, Даль, Тарковский, Галич и вовсе удаленные от нас годами мастера - Пришвин, Пастернак и даже Михаил Афанасьевич Булгаков. Вот о ком он говорил. А на вид первейшему другу и воспоминателю более сорока пяти лет дать было никак нельзя.

– Да врешь ты, Шура! - громко произнес, по мнению Прокопьева - актер, отвлекаясь от горшочка с жарким. - Врешь! Не мог ты этого видеть!

– Не конфузь ты меня, братец Коленька, перед людьми, - милейше улыбнулся братцу Коленьке воспоминатель Шура («Мельников! - сейчас же явилось Прокопьеву. - Александр Мельников!»), - а то ведь черт-те что могут обо мне подумать… Сейчас же перепроверим мои слова у людей незаинтересованных… Вы, молодой человек, кто по профессии?

– Я? - растерялся Прокопьев.

– Да. Вы.

– Какой же я молодой человек?

– Неважно, - капризно махнул рукой Мельников. - Вы, похоже, имеете отношение к искусству…

– Да что вы! - чуть ли не испугался Прокопьев. - Я - ремесленник.

– И каково ваше ремесло?

– Я… я… - Прокопьев совершенно смутился. - Я мастер по перетягиванию пружин…

– Каких пружин? - удивился Мельников.

– Самых обычных! - Прокопьеву захотелось сейчас же разъяснить Мельникову свой случай, чтобы не затруднять головоломкой человека, и так содержавшего в сусеках памяти множество воспоминаний и мыслей. - В матрасах. В диванах. В креслах. И вам, небось, приходилось испытывать неудобства от покореженных пружин в лежанках.

Вероятный актер Коля расхохотался, а первейший друг знаменитых и великих нахмурился.