Вите тоже довелось побывать на одной такой церемонии, где новые русские дворяне, "достойнейшие граждане страны", по словам священника, чье отнюдь не бескорыстное красноречие придавало особый колорит происходящему, перевязанные синими лентами через плечо, на которых сияли купленные по прейскуранту звезды и со шпагами, длиннее их самих в полный рост на боку, роняли скупую слезу признательности Отечеству перед алтарем. А потом из окна столовой в экспортно-импортной конторе Витя не раз наблюдал, как из дома напротив, некогда принадлежавшего бабушке Лермонтова, титулованные княгини в дутых стеганых пуховиках китайского производства семенят по осенней слякоти с авоськами в магазин...

* * *

Витя проснулся поздно, около полудня. Проснулся с тяжелой головой, не сразу вспомнил, где находится. Первая мысль, пробившаяся сквозь туман вчерашних возлияний была отнюдь не нова: жена. Сейчас как выскочит из-за двери и понесет, словно ее ужалили: "Опять шлялся! Надрался, пьянь'болотная!" Но неожиданно долгая тишина, изредка нарушаемая шуршанием проезжающих за окном машин, обнадежила: слава богу, он все-таки не дома.

- А хорошо все-таки без жены, - пробормотал он, начиная припоминать обрывки вчерашнего разговора.

Иваныча дома не было. На столе лежала записка: "Уехал по службе. Звони в дежурку" и номер телефон криво приписан сбоку.

"Куда его понесло?" - удивился Витя.

Похмелиться было нечем. На столе в тарелке сиротливо куксился ломтик докторской колбасы, оставшийся от вчерашнего "банкета", над ним деловито кружились мухи. Откуда взялась колбаса, Витя не помнил - помнил ветчину. Еще он помнил "Флагмана", пустая бутылка из-под которого в окружении других, рангом поменьше, валялись на полу под столом.