Алексей приложился щекой к иконе Богородицы: "Матушка, обереги!" Затем поставил поминальную свечу брату.

- Ну, пойдем, пойдем, потолкуем, - видя, что князь отошел от иконостаса, Геласий взял Алексея под локоть, - знаю, без нужды особой беспокоить не станешь.

Еще раз поклонившись иконам перед уходом, князь вышел из собора и проследовал за монахом в Казенные палаты, где располагались жилища братии. Пройдя по крытой галерее, они вошли в келью Геласия, узкую, с низкими сводами, так что приходилось нагибаться, чтобы не ушибить голову.

Войдя, Алексей сразу натолкнулся взглядом на портрет святого Кирилла, писанный Дионисием, и невольно вздрогнул под пронзительным взглядом старца. Перекрестившись на иконы, украшенные вышитыми рушниками, Алексей сел на деревянную лавку у стены.

Помимо лавки скромную обстановку кельи составлял еще стол, на котором лежали книги в тяжелых кожаных переплетах, украшенных золотом, гусиные перья для переписки и баночка чернил. У икон горела лампада. В углу стояли широкая деревянная бадья и глиняный кувшин-рукомойник с двумя носиками, чтобы в один вливать воду, а через другой выливать. Спали монахи Кириллово-Белозерского монастыря, независимо от положения и заслуг, на полу, на рогоже.

Не дожидаясь слов Алексея, Геласий начал разговор сам:

- Удивишься, думаю я, но был у меня вчера князь Михаила Воротынский. Да-да, тот самый, победитель казанцев. Сослан из Москвы с женой, сыном и дочерью на Белое Озеро. Лишен поместья, отписали ему сто рублей ежегодно, да запас вина полсотни ведер мальвазии и рейнского на год, осетрины десять пудов. Убоины, прочей рыбы и снеди, сколько спросит, одежду и белье за казенный счет. Ну, и прочие потребные вещи. В немилости он ныне.

- За что же Михаилу? - изумился Алексей. - Родовит, государю предан.

- Молод и горяч больно, - покачал головой инок, - и на язык несдержан.