— Утрись мамочкиной юбкой! — крикнул ему вслед бритоголовый победитель, наслаждаясь своим безраздельным господством. — Кощей!

«Дал бы я тебе „кощея“!» — угрюмо пообещал про себя Йерг. Вообще-то не рекомендовалось посещать такие заведения в одиночку об эту пору дня. И недаром.

Степан торопливо шел к автостоянке. Ниточка связи — он это физически ощущал — тянулась и тянулась за ним под дверьми, по ступенькам, по дорожке. Невидимая, напряженная и звучная, как струна. И в то же время мягко послушная.

Без двадцати пяти три.

До конца рабочего дня еще полтора часа, и движение на улицах не густое. Так что можно без натуги поспеть вовремя.

К ветровому стеклу «фиатика» был прикреплен жевательной резинкой кусок газеты с надписью: «Йерг, нынче к полуночи мы у Дэди. Заваливайся». Вместо подписи красовалась круглая рожица с трубкой в зубах. Это Пепе по прозвищу Бог-внук. Он все носится с идеей основать «религию просвещенных» и уже придумал для нее три постулата: «Дьявол торгует анализом — бог синтезом», «Из бесконечного числа прямых, проходящих через точку, только одна ведет к Богу» и еще какую-то мальчишески выспреннюю чушь в том же роде. Нынче стараниями Бога-внука снова будут устроены словопрения по этому поводу. Но Дэди, Дэди матерински опекает Бога-внука. И когда она ласково говорит: «Пепе, заткнись-ка» — и ерошит ему волосы, у Йерга сладостно и смятенно обрывается сердце. Вот бы погладила она по голове его, Йерга. Он схватил бы эту руку и не отпустил бы. И повел Дэди к фиатику и увез бы ее далеко-далеко. А она смеялась бы, и грудь у нее подрагивала бы от этого смеха… Не повидать Дэди — это была бы наглость по отношению к гостеприимному хозяину Степана Левочкина. Ну что ж, в половине, а может, даже в двадцать минут двенадцатого они будут там. Раньше прочих.

Ближе всего до «Рузвельт-сентер», конечно, по Грант-авеню. Но оттуда мигом попадаешь на правую стоянку. И нелепо будет выглядеть, если он начнет крутить, стараясь попасть на левую. Кому какое дело, это само собой, но все-таки. Лучше, когда почище.