*** Угрюмые елки расступились, и впереди заснеженными крышами нахохлилось Заречье. Поманило ранними уютными огоньками и дымящимися трубами. Припорошенная свежим снежком тропинка обогнула замерзший пруд и околицами повела к родной избе. Совсем чуток добежать осталось – мимо кланяющегося со скрипом колодезного журавля, большого оврага, да крестов покосившихся… Толстый овечий тулуп, доставшийся в наследство от тетки Прасковьи, смягчил удар. Да все одно ноженьки умаявшиеся неповоротливую не удержали – уселась тетехой в снег под насмешливое девичье хихиканье.

– Настасья?! – разглядела меня в сугробе подхватившая сапожок гадальный Варвара. – Глядишь-ты, не признала – справна будешь! Чегось сочельник проморгала, да в гости не пожаловала? Ужель Малой не забегал, негодник, весточки не занес?

Занес. Да больно надо было идти, насмешницам на радость затылком стриженным светить! В глаза – сочувственные «ахи-охи«, а хребтом смешки издевательские выслушивать. К тому ж старостиной дочке повод дать своей добродетелью похвалиться – сироту обогрела, убогую пожалела – перетопчется!

Высыпавшие за ворота на разговор девки к вечерку гадальному разоделись, нарядами, загодя припасенными, тела белые потешили. Бусы деревянные крашенные в четыре ряда, косы лентами яркими затейливо перевитые. Сбились хохотушки в пеструю стайку, улыбками жемчужными сверкают.

– Хлопотно мне! – пробурчала я, выбираясь из сугроба и опять впрягаясь в санки. – У дьяка корова, стельная, прихворнула – догляд нужен.

– Без косы осталась, а спеси не растеряла! – зло понеслось в спину. – Хлебосольством старосты побрезговала, на хлев сменяла.

Я не обернулась. Не окоротила, мол, «не ты ли, Лушка, мне подруженькой в оны дни набивалась? И гордыня моя глаза не колола?» – пусть бы краснела, да заикалась.

Могла бы, да не стала. Как и кланяться за варькино «Лушка, утихни!».

Что браниться, коль так и было? И новолуний с тех пор минуло, по пальцам одной руки пересчитать…