Он стоял у здания вокзала и думал, куда бы ему направиться. Это всегда проблема: куда пойти и что делать. Иногда он едва ли не завидовал людям, жизнь которых зиждилась на принудительных директивах, и оттого каждое утро им приходилось вставать в шесть или в семь часов, и быть где-то, в каком-то особом месте, ровно в восемь тридцать или в девять, и оставаться там, и исполнять некую особую работу вплоть до пяти или шести вечера. Они никогда не задумывались о том, что им делать дальше. Они знали, что должны делать. А ему делать нечего и некуда пойти. У него куча денег, для того чтобы их потратить, около семи тысяч долларов, оставшихся от его доли в двух предыдущих операциях. Но он не мог придумать способа, чтобы их потратить. Не было ничего такого, чего бы он хотел. Он постарался думать о том, чего ему хочется, но у него в голове словно выросла стена и заблокировала все возможные идеи.

Итак, он отправился обратно в Берлогу, потому что ему больше некуда было пойти.

Берлога успокаивала. Берлога означала безопасность. И, на свой собственный странный лад, Берлога была домом.

Входя, он услышал голос Бэйлока, доносившийся из кухни. Харбин тоже пошел на кухню. Бэйлок и Доомер сидели за столом, играя в собственную вариацию покера. Доомер показал свои карты. Доомер выиграл доллар и семьдесят центов. Затем они снова раздали карты и посмотрели на Харбина.

— Она уехала? — спросил Бэйлок.

— Поездом в три сорок.

Харбин посмотрел за окно.

Несколько мгновений они молчали. Доомер зевнул во всю ширину рта. Затем указал на окно и заметил:

— Только посмотрите на солнце. Посмотрите, какое солнце на улице.

— Пойдем погуляем в парке, — сказал Бэйлок.

Он, нахмурившись, смотрел на карты. Он взял их в руки и положил на стол.

Харбин стоял у окна кухни и смотрел на освещенное солнцем небо над переулком и на серые жилые дома. Он думал об Атлантик-Сити, рисуя себе набережную, пляж и прекрасные отели.