-- В чем именно сомневаетесь? Что придумают?

-- Что получатся у них эти "точечные удары". Чего-то напортачат и взлетим всей планетой на воздух.

Хмыкает и поправляет себя:

-- То есть, не на воздух, а в космос. Хотя, какая в сущности... Вы вот лучше скажите, что там Нострадамус -- на самом деле обещал войну?

Здоровяк кивает, во рту у него утвердительно хрустит огурец: "Обещал".

Некоторое время молчат.

Выпивают, закусывают, выпивают, закусывают. За окном проносится встречный, на несколько секунд заслоняя солнце.

-- Скажите, -- решается почти-старик, -- вы верите, что одному человеку дано изменить историю?

Встречный проехал, в вагоне посветлело.

Здоровяк недоуменно пожимает плечами:

-- Так ведь примеров -- тьма. Возьмите Христа. Возьмите Магомета. Возьмите, наконец, Гитлера. А почему?..

-- Я ведь почему спрашиваю, -- перебивает его почти-старик. -- Эта война. И жара эта дурацкая. Все одно к одному, -- он вытирает рукой вспотевшее лицо, откидывается. -- Все одно к одному. Но ведь не может быть, чтобы... -- вздыхает и наклоняется к собеседнику: -- Представьте себе: карандаш. Обыкновенный такой карандаш, черный, с золотистыми буквами на одной из граней. Буквы, правда, не все читались, краска стерлась. Можно было разобрать только "кар...д...ш вол...ный". И все. Нашел я его на почте -валялся на столике, рядом с бланками. Я подписку оформлял, сел, значит, взял сначала карандаш, потом сообразил, что нужно ж ручкой заполнять -- ну и сунул его в карман. По привычке, мне ж он триста лет не нужен, что я, вор, что ли? Но заметил только дома. Выложил на тумбочку рядом с телефоном, собирался занести обратно на почту. На буквы внимания поначалу не обратил. Приготовил себе ужин (я один живу, вот уже два года будет, как жена умерла), ужин, значит, приготовил и сел телевизор смотреть.