Я оглянулся. На алтарь. На козлиную морду – сейчас какую-то задумчивую.

Надо бы погасить свечу в погребе, вот что. А главное – эти восемь на краю алтаря, под козлиной рожей. Не икона, чтобы я этой морде свечи зажигал.

А, черт с ними! Потом. Сейчас у меня есть дела поважнее.

Теперь у меня есть сука. Моя милая чертова сука. Полузакрытые глаза заблестели, черты лица смягчились, наполнились сладкой истомой, краешки губ приподнялись в намеке на улыбку…

Я поцеловал эти приоткрытые губы, ощутив вкус коньяка и – на миг – все еще сухой кончик языка. Шершавый-шершавый, как у кошки, когда слизывает с пальцев каплю мороженого.

Ты мой шанс. Мой единственный шанс, сука. Моя милая чертова сука.

Воды я дал ей столько, сколько захотела. А вот есть ей сейчас много не стоит. На огромный стол в столовой я положил только огрызок галеты, который затерялся у меня в кармане плаща. Прямо перед канделябром на тринадцать свечей. Живые огоньки разогнали темноту в огромной столовой.

Но сухарь ее не соблазнил. А вот воду она глотала как бездонная бочка. Один бокал, второй…

Жизнь возвращалась к ней быстро, может быть, даже слишком быстро. И определенно быстрее, чем я рассчитывал.

Я вдруг сообразил, что уже не придерживаю ее. Она сидела сама, больше не сваливаясь со стула. Ее холодная рука скользнула по моей, и она взяла бокал. И продолжала взахлеб глотать воду. Струйки сбегали с губ, капали на грудь, размывая корочку засохшей крови.

На четвертом бокале она стала пить медленнее.

Стулья в гостиной были тяжелые, спинки прямые и очень высокие. Резная окантовка возвышалась далеко над ее головой, но, кажется, раньше была куда выше… Теперь чертова сука не валилась на стол без сил. Теперь она сидела, и сидела с прямой спиной, гордо подняв голову. Даже с грязными свалявшимися волосами, вся в засохшей крови и совершенно голая – она сидела с достоинством.