И каждый раз пасть озера вещает мне: на земной коре вырастают, взлелеянные солнцем, отвратительные яды, но ее глубь – пропасти и бездны – свободны от них и глубина чиста".

На лице Радшпиллера появились от возбуждения лихорадочно яркие пятна и его красочная речь стала прерываться; страшная ненависть прорвалась наружу.

«Если бы я мог выразить пожелание», – он сжал кулаки, – "то сказал бы, что хочу измерить лотом землю до ее центра, чтобы иметь возможность воскликнуть: «Смотри, смотри – везде земля – земля и ничего больше!»

Мы изумленно поглядели друг на друга, так как он внезапно замолчал и затем подошел к окну.

Ботаник Ешквид вынул лупу, нагнулся над глобусом и громко сказал, желая рассеять тягостное впечатление, произведенное на нас последними остовами Радшпиллера: «Эта реликвия – подделка; она относится к нашему времени – пять частей света» – он указал на Америку – «ведь на глобусе они обозначены полностью».

Хотя эта фраза носила такой отрезвляющий и повседневный характер, но она все же не могла рассеять подавленного настроения, начавшего овладевать нами без всякой разумной причины и превращавшегося постепенно в чувство гнетущего страха.

Внезапно комнату наполнил сладкий, одуряющий запах крушины или волчьих ягод.

«Это принесло ветром из парка», – хотел я сказать, но Ешквид успел предупредить мою судорожную попытку сбросить давившую нас тяжесть. Он ткнул иглою в глобус и пробормотал нечто вроде того, что весьма странно видеть обозначенное на карте наше ничтожное само по себе озеро – тут голос Радшпиллера снова зазвучал у окна резким, насмешливым тоном: "Почему же теперь меня более не преследует – как было раньше – во сне и наяву – образ его высокопреосвященства, великого кардинала Напеллуса? В назарейском кодексе – книге гностических голубых монахов, написанной за двести лет до Христа – ведь стоит сведущее пророчество, обращенное к неофитам: «Кто будет поливать до конца мистическое растение своею кровью, того оно доведет до врат вечной жизни; но если само оно будет вырвано из земли, то кощунствующий увидит его лицом к лицу в образе смерти и дух его станет блуждать во тьме до прихода новой весны!» Куда же они девались – эти слова?