– Да, ты способен на подлость. Но ведь у тебя нету выбора. Хочешь оставаться в своем госпитале – давай, работай. А нет – тогда все.

– И что я должен делать?

– Зегресов знаешь?

– Естественно.

– Нужно, чтобы их не было.

– Помилуй, Муса, у них в роду одиннадцать ветвей. Мне что, убить сто семьдесят четыре человека?

– Всех не надо. Я скажу кого, когда ударим по рукам.

Жануарий смотрел сквозь Мусу, не мигая, и думал о чем-то очень надличном. Ему все еще казалось, что весь этот торг – не всерьез. Но нечто надличное уже нашептывало ему нечто обратное.

– Слушай, Муса, а почему бы тебе не обратиться к чернокнижнику-единоверцу?

– Соблазн велик. Но дядя сказал «нет».

Жануарий понимал, что апеллировать к дяде, все равно, что к Аллаху. Спорить бесполезно.

– Хорошо, сказал дядя, если Зегресов уморит человек, у нас в Гранаде посторонний.

– Чем именно это «хорошо»?

– Со стороны лучше видно. Ты знаешь яды. Ты не Абенсеррах, никто ничего не заподозрит. Потом, думаю, тебе будет приятно.

– Ошибаешься.

– Да мне все равно. Мое дело предложить.

– А если я скажу, что не стану этого делать?

– Тогда все. Ты вообще соображай головой! Ты думаешь, можно тут вот так жить, устраиваться тут, как дома? Мы же чужие люди. Нам надо платить за наше терпение.

Жануарий не отвечал.

– Я вижу, ты согласен, – поспешил обрадоваться Муса. Дохлый таракан в хлебе был принят сослепу за изюм.

– Муса, но какого черта я?

– Ты страшный человек.

– Ну, допустим. И что?

– Зегресам должно быть плохо, потому что именно так должно быть плохим людям. Это можешь только ты.

4

Дервиша видно издалека, ведь цвет его одежд – желтый.

– Прелюбодеи должны быть наказаны, – нервически покусывая нижнюю губу, кипятится Алиамед. Он бос, его пятки шлепают по крупу легколётной гнедой кобылицы.