— А какой у нее нежный голос! — добавила мадам Перродон.

— Вы заметили, что в экипаже была еще одна женщина? — спросила мадемуазель. — Она так и не вышла, даже когда карету ставили на колеса. Только выглянула из окна.

Никто ее не заметил.

Мадемуазель описала чернокожую великаншу ужасного вида; она глазела из окна кареты, ухмыляясь и кивая головой, увенчанной пестрым тюрбаном. Негритянка сверкала белками огромных глаз и скалила зубы, словно в ярости.

— А какие отвратительные у нее слуги! — промолвила мадам Перродон.

— Точно, — откликнулся отец, входя в гостиную. — Сборище висельников. Надеюсь, они не ограбят несчастную леди в лесу. Отъявленные мошенники, но свое дело знают: быстро привели экипаж в порядок.

— Полагаю, они просто устали после долгого путешествия, заметила мадам. — Мало сказать, что они гнусно выглядят; лица у них какие-то тощие и темные, глядят угрюмо. Не нравится мне это; надеюсь, завтра молодая леди поправится и все разъяснит.

— Вряд ли она захочет что-то рассказывать, — с загадочной улыбкой возразил отец и чуть кивнул, словно знал намного больше, чем мог сообщить.

Его намеки заинтриговали меня, и мне еще сильнее захотелось узнать, о чем столь горячо говорила ему перед отъездом дама в черном бархатном платье.

Едва мы остались одни, как я попросила отца рассказать мне обо всем. Мне не пришлось долго уговаривать его.

— Нет никаких причин скрывать это от тебя. Она сказала, что не хочет обременять нас заботами о своей дочери, потом заявила, что дочь ее — создание нервное, слабого здоровья, однако не страдает припадками никакого рода и находится во вполне здравом рассудке. Она сама заговорила об этом, я ни о чем не спрашивал.

— Странно! — заметила я. — Зачем ей нужно было об этом упоминать?

— Как бы то ни было, что сказано, то сказано, — рассмеялся отец. — И раз уж ты хочешь знать все, тебе осталось услышать совсем немного.