— А когда он приедет? — спросила я.

— Не раньше осени. Полагаю, месяца через два, — ответил отец. — И я рад, дорогая, что ты так и не успела познакомиться с мадемуазель Рейнфельдт.

— Почему? — спросила я, огорчившись и в то же время сгорая от любопытства.

— Бедняжка умерла, — ответил отец. — Сегодня вечером я получил письмо от генерала. Извини, что не сказал об этом сразу, но тебя в это время не было в комнате.

Я была потрясена до глубины души. В первом своем письме, полученном шесть или семь недель назад, генерал Шпильсдорф сообщал, что племянница немного захворала, но полагал, что в ее нездоровье нет ни малейшей опасности.

— Вот письмо генерала. — Отец протянул мне конверт. — Мой бедный друг совсем потерял голову от горя. Судя по письму, он близок к помрачению рассудка.

Мы сели на простую деревянную скамью, укрытую под сенью раскидистых лип. Природа дышала печальным великолепием. Солнце скрывалось за лесом, окрашивая в алый цвет искрящуюся поверхность ручейка, что протекал около замка. Багряный потоке плеском вырывался из-под крутого мостика, струился, журча и извиваясь, среди могучих деревьев и плескался почти у самых наших ног. Я прочитала письмо генерала Шпильсдорфа дважды — один раз про себя, второй раз вслух — но все-таки не могла до конца понять его смысл, потому что во многих местах генерал сам себе противоречил. Эта лихорадочная записка горела таким искренним негодованием, таким пылом, что я вынуждена была согласиться с отцом — горе, по-видимому, помрачило рассудок генерала.

Письмо гласило:

Я потерял мою дорогую доченьку — да, я любил ее как дочь. В последние дни болезни моей милой Берты я не мог написать вам, потому что сам не осознавал, насколько серьезна грозящая ей опасность.