- И утки тоже. А кроме того, и Михайловское, и Тригорское, и Петровское, и монастырь, и Центр...

- А как насчет двух-трех сотенок крепостных в придачу? - не выдержал я.

Басманов поднялся и, размахнувшись, швырнул кусок булки вслед уплывающему выводку. Утки дружно затрясли гузками и, презрев подачку, полезли на берег.

- Аделя говорит, что ее цапли на юг подались, - сказал он без всякой видимой связи с предыдущим. - Ты верхом?

Он мог бы и не спрашивать - моего Франсуа-Мари ежедневно можно было видеть привязанным у кузницы.

- Ну, езжай, - заключил он так, словно я появился здесь только для того, чтобы обсудить с ним проблему приобретения окрестных земель.

Мы прошли поредевшей аллеей, ширина которой, по-видимому, регламентировалась когда-то диаметром дамского кринолина. В кронах лип безнадежно путался туман, и тяжелые капли, рожденные им от прикосновения к уже мертвым и уже похолодевшим листьям, шлепались перед нами на землю. Мы подошли к коновязи, и Илья, отвязав моего мерина, придержал стремя. Буланый повернул морду и как-то вопросительно посмотрел на Илью.

- Езжай, ваше превосходительство, господин начальник сектора. А я уж как-нибудь в крестьянской избе заночую, хоть у Бехли.

Не нравился мне Басманов, и тон мне его не нравился. Не нравился не только сегодня, но и все последнее время.

- Давай не темнить, Илья. Чем ты недоволен? Мой вопрос, казалось, услышан не был. Буланый тронулся мерным шагом, и Басманов пошел рядом, положив руку на седло. Впереди по дороге, спускающейся к Моленцу, самостоятельной громадой двигался воз сена - крошечного "домового" на нем в темноте было уже не различить.

- Сено везут, - с такими интонациями, словно это и был ответ на мой вопрос, проговорил Басманов, когда воз поравнялся с нами и мы подались влево, к подножию трехвековых сосен. - С вечера до утра - одно сено. И так до скончания дней своих. А?