– Да? Очень интересно. – Сириск откинулся в кресле, с сарказмом поинтересовался: – С каких это пор ты обнаружил в себе такое благородство? Ты получил наследство, и тебе больше не нужны деньги? Или тебе стало до слез жаль посетителей музея, которые не смогут наслаждаться картиной?

– Нет, – коротко отозвался Руф.

Сириск на секунду задумался, потом как можно дружелюбней сказал:

– Ладно, не сердись. Я тут за тебя волновался. Слушай, старина, я полностью полагаюсь на тебя. Что, картина оказалась ерундовой? Не стоило рисковать?

– Картина великолепна… – флегматично сообщил Руф.

– Тогда в чем дело! – взорвался Сириск, и губы его свело в злой гримасе. – Какого беса!..

– Я не могу больше, – тихо промолвил Руф. – Не могу. Лучше подыхать с голоду… Не могу, – повторил он и вдруг заговорил торопливо, сбивчиво, срываясь на крик: – Картина прекрасна, потрясающа. Но я не могу… Я вдруг отчетливо понял,.. Какая гнусность!.. Понимаешь, Сириск, всю жизнь заниматься гнусностью и считать это в порядке вещей!.. И вдруг понять… Это ужасно. – Он смолк на секунду и потом тихо добавил: – Какие же мы мерзавцы…

– А раньше ты этого не знал? – насмешливо изрек Сириск.

– Знал, но не чувствовал так… Будто душа была оштукатурена, и вдруг штукатурка осыпалась. – Руф замолчал, обмяк и опустил голову, словно кающийся грешник.

Сириск поднялся, достал из бара бутылку коньяка двенадцатилетней выдержки, два пузатых коньячных фужера, поставил один перед Руфом, налил ему на два пальца, немного плеснул себе и сказал:

– Хватит обгаживать себя и меня! Выпей лучше! Когда успокоишься, расскажешь, что на тебя накатило.

Руф посмотрел на коньяк в фужере, и губы его передернулись.