Картина меня держала.

Казалось, что пол подо мной медленно пульсирует. Я открыл глаза и увидел яркий свет. Из окна навстречу мне тянулись человеческие руки.

Потом я почувствовал удар по голове, и всё исчезло.

Уже давно, быть может даже несколько лет, я ничего не чувствую, кроме мягкой, как губы, плотной поверхности вокруг меня, и ничего не вижу. Иногда появляется неяркий белый свет, и поверхность становится узорчатой, как подушечки пальцев. Рук и ног я не чувствую, временами кажется, что нащупываю языком зубы, но, быть может, это только воспоминания. Звуков тоже нет, разве что кровь в голове шумит. Если у меня всё ещё есть голова. Да, именно так: если есть.

Когда не сплю, а сплю я почти всегда, пытаюсь понять, что произошло.

Первая и самая утешительная мысль — я умер. И осталась от меня бессмертная душа и, стало быть, тоже бессмертный, — разум. Спасибо и на этом? Спасибо.

Иногда мне кажется, что в спину — там, по крайней мере, где она была, входят иглы.

Тогда я начинаю думать, что я жив. Что тогда? Допустим, что сашкина теория о конце света оказалась ненаучным бредом. В южном округе Москвы просто включили свет. Мы, конечно, ничего не знали — даже радио не работало, не говоря уж о мобильных телефонах. На подстанции, находящейся поблизости от нас, возникли неполадки, что вполне естественно после стольких дней хаоса, царившего в городе. Был взрыв, пожар мог перекинуться на газовую заправку, что всего в двух кварталах от музея. Отсюда ещё взрывы, огонь, страшный грохот. Этим можно всё объяснить. Спасали нас пожарные, но, увы, не успели. Искалеченный, с перебитым позвоночником, я продолжаю существовать какой-нибудь специальной ванне с пеной, лечащей ожоги. Питают через капельницу. Видел я такое по телевизору. Мать её, современную медицину.