Такого лета, как лето 1957 года, Москва еще не видывала. В конце июля – первой половине августа центральные столичные улицы превратились в людской водоворот. На фестиваль приехали тысячи делегатов со всего мира. Если доселе вид черной физиономии, изредка мелькавшей в толпе, вызывал у москвичей, а тем более гостей столицы нездоровое любопытство, то теперь лица самых немыслимых оттенков мелькали повсюду. Еще немыслимее были наряды делегатов: просторные, ярчайших цветов, одежды жителей Габона и Млаи, белоснежные бурнусы и галабии арабов, пончо и широкополые шляпы латиноамериканцев… За иностранцами сломя голову бегали мальчишки, выпрашивая и обменивая значки, почтовые марки и прочие экзотические сувениры.

Впрочем, не только ребятишки искали встреч с прогрессивной молодежью земного шара. Значки, конечно, вещь замечательная, вот только стоят копейки. Куда больший интерес представляли жевательная резинка, сигареты, кока-кола. А уж о нейлоновых чулках, башмаках на толстенной белой каучуковой подошве – «манке», невесомых капроновых плащах «болонья» или американских джазовых пластинках в пестрых обложках и говорить не приходится. Это уже реальный товар, за который можно выручить приличные деньги.

Понимая, что праздник весьма быстро закончится, предприимчивые пареньки и девчата старались, пользуясь моментом, «обогатиться». В качестве предметов обмена фигурировали матрешки и расписные деревянные ложки, разного рода «древности» вроде икон из «состаренных» с помощью морилки досок, на которые были наклеены бумажные репродукции, сверху покрытые лаком. Подобным же образом изготовлялись «палехские» шкатулки. Особо бойкие комбинаторы умудрялись всучивать доверчивым иноземцам старые велосипеды, швейные машинки и деревянные корыта для стирки белья, больше похожие на древние колоды-гробы. Отдельные морально неустойчивые девицы расплачивались собственными телесами.