– Эти будут? – спросил он у Артема, указывая на африканцев.

– Они водку не пьют.

– Нехристи! Кашасу им подавай? Нет у меня кашасы! – заорал Филаретов, видимо, вспомнив читанного в детстве Жюля Верна.

Гости стали испуганно переглядываться. Артем сделал успокаивающий жест руками.

– Полегче, Афанасьич, – одернул он разбушевавшегося хозяина. – К тебе пришли как к ведущему представителю отечественной живописной школы, а ты вопить начинаешь.

– А чего они Кандинского вспомнили?! Тут я живу, а не Кандинский.

Тоненький Франсуа сделал неопределенное движение пальцами, словно подзывал официанта. Артем прекрасно понял его жест. Он убрал обе картины в сторону, потом достал заранее припасенный холщовый мешок, упаковал полотна сначала в бумагу, а затем в мешок, перевязал бечевкой и вручил Франсуа.

– А деньги? – взволнованно воскликнула молчавшая доселе натурщица.

– Расчет будет произведен через внешнеторговую организацию, – строго сказал Артем. – Вот вам пока пятьсот рублей. А это в качестве утешения. – И он извлек поллитровку.

Супруги-студенты, перерыв все холсты, купили в конце концов пионера с горном и еще одну картину – пейзажик с церквушкой на заднем плане, чем привели хозяина в умиление. Повторяя, что кашасы у него не водится, он все же заставил иностранных гостей выпить с ним. Пригубили по одной, потом по следующей… И веселье понеслось.

Лейла подошла к Зине, по-прежнему пребывавшей в незастегнутом халатике, провела пальцем по пышной растительности и поинтересовалась:

– Est ce colorier? Vrai?

– C'est naturel,

И они принялись оживленно щебетать по-французски. В разговор включились и остальные гости. Только Филаретов не принимал участия во всеобщем веселье. Он, пригорюнившись, сидел за столом. По бородатому лицу текли слезы. Живописец что-то невнятно бормотал про бедственное положение российской творческой интеллигенции, не имеющей средств на покупку кашасы.