– Английское. Не знал, что ты…

– Да ты когда-нибудь слышал мой английский?

– Да только что.

– Жарко. – Савельев озабоченно глянул на товарища. – И, видно, заряженная среда на нас действует. – Он только что слышал совершенно четко, как Уваров – а кто же кроме? – произнес реплику из великой трагедии; по-русски, разумеется: английского Савельев не знал совсем. – Давай, будем говорить дальше. Это успокаивает. О чем мы – перед «Гамлетом»?

– О чем же?.. Да. Что невозможного в том, что «Гамлет», как электрон, един для Вселенной?

– Но тогда ты как раз должен бы поверить, что наших с «Омеги» тут нет, а сигнал послан ими, другими, говорящими на едином языке разума.

Они снова молчали несколько минут. Время сейчас, впрочем, измерялось не часами, а делениями на шкале воздушного манометра.

– Пойдем, – сказал затем Уваров. – Отдохнули. – Он сделал было шаг, но остановился, тяжело размышляя. – Слушай… Наверное, ты прав, Савельич, и в самом деле надо возвращаться. Я что-то перестал верить, что мы тут найдем их. А время, как ты сам сказал, дорого. – В словах его не было решимости, скорее какая-то неуверенность, соседствовавшая со страхом. – Посмотри, как свет усиливается – там, впереди. Если и с нами что-то случится…

Казалось бы, Савельев должен с радостью согласиться. Он, однако, замялся:

– Свет… Ты прав – он что-то означает, предвещает… Давай-ка посмотрим, что именно. И если наших там нет, будем считать, что одной загадкой стало больше в задачнике Природы. Она любит ставить в тупик, ничего не скажешь.

Уваров вздохнул:

– Она любит резвиться, Природа. Она еще дитя, она бурно растет и резвится, бездумно и непоследовательно, как девочка на грани перелома, когда детское сталкивается с женским и возникают вихри и водовороты, и проносятся тайфуны, грозя смести все, что непрочно…

– Почему бы тебе не писать стихи, Уваров?

– Боюсь. Это значило бы – стать прозрачным. А я не готов к этому. Посмотри, мы ничего не забыли?