На балконе было все так же прохладно и сыро. Внизу в бледном свете фонарей блестели мокрые листья на тополях, вдали стали различимы слабые огоньки, а небо было угрюмо серым, синевато-серым, тяжелым, темным, но не черным, как пустота межзвездного пространства. И все-таки образ этой жуткой черноты все стоял и стоял перед глазами Брусилова. Ему казалось почему-то, что завтра ребята уйдут именно в такую черноту, в черноту, из которой не возвращаются.

«Вот дьявол, — подумал он. — И что это мне лезут в голову такие мысли?»

На балкон вышел Черный.

— Ты чего, Витька?

— Ничего. Дышу.

— Правильно, — сказал Рюша, — здесь лучше.

Из гостиной слышался визг.

— Светка все танцует? — поинтересовался Брусилов.

— Нет, уже закончила. Теперь ее Артур шампанским поливает.

— Зачем? Она же липкая будет.

— А может, Эдику нравятся липкие женщины, пахнущие шампанским.

— Она сегодня с Эдиком? — удивился Брусилов.

И тут они увидели с балкона, как в коридор высыпала целая ватага. Светка была голая, ее вели под душ. Похоже было, что Эдик не любит липких женщин, пахнущих шампанским.

Чтобы прорваться к душу, пришлось сломать щеколду и растолкать уснувшего на краешке ванны Женьку. Женька отлепил щеку от умывальника и, постепенно соображая, где он и что с ним, побрел, качаясь, по коридору. Женьке было скверно. Он вышел на балкон и, ежась от холода, присел на перевернутую мокрую корзину. Брусилов и Черный молча смотрели на него. Потом Черный протянул Женьке сигарету, и Женька, сломав две спички, от третьей закурил.

— Какой паскудный мир! — объявил он.

И повторил проникновенно:

Какой паскудный мир! Даже когда зацветают вишни, Даже тогда…

— Не изгаляйся над поэзией, сволочь, — сказал Брусилов.