Яркая синева неба бледнела по мере того, как день катился к вечеру. Старик зажег сначала подфарники, потом фары. Он не замечал, что они переключены на дальний свет, даже когда водители, едущие в противоположном направлении, сигналили ему своим дальним светом.

- Жена моего брата даже не помнит своего имени, - нарушил он долгую паузу. - Не знает, что такое да, нет, может быть. Вот что делает с тобой болезнь Андерсона, сынок. И ее взгляд... она словно говорит: "Дайте мне уйти"... или сказала бы, если б могла вспомнить эти слова. Ты понимаешь, о чем я?

- Да, - я глубоко вдохнул и задался вопросом, стариковская это моча или собаки, которая иной раз могла ездить с ним. Я не знал, обидится ли он, если б я приоткрыл окно. Наконец, приоткрыл. Он не заметил, как не замечал мигающие фары встречных автомобилей.

Около семи вечера мы поднялись на холм в Уэст-Гейтсе и мой шофер воскликнул: "Посмотри, сынок! Луна! Ну не красавица ли?"

Действительно, луна впечатляла: огромный, оранжевый шар, поднимающийся над горизонтом. Но я, тем не менее, увидел в ней что-то ужасное. Она выглядела беременной и тяжело больной. Стоило мне посмотреть на восходящую луну, как в голове сверкнула жуткая мысль: вдруг я приеду в больницу, а мама не узнает меня? Что, если она лишилась памяти, не знает, что такое да, нет, может быть? И доктор скажет мне, что кто-то должен постоянно, ежеминутно ухаживать за ней до конца ее жизни? А кем-то мог быть, естественно, только я. И прощай, колледж. Что скажете, друзья и соседи?

- Загадай желание, сынок! - вокликнул старик. От волнения голос у него стал резким и неприятным, словно осколки стекла скрипели прямо в ухе. Он вновь ухватился за промежность. Что-то там порвалось. Я не понимал, как можно с такой яростью дергать себя в столь деликатном месте и не оторвать собственные яйца, с грыжевом бандажом или без оного. - Загадывай желание, когда всходит первая после жатвы полная луна, говаривал мой отец!