Та звала к себе внучку, когда в доме нужно было убраться, постирать, приготовить еды. Часто путала или вовсе забывала внучкино имя, но всегда, после проделанной Наташей работы, давала девочке рубль, а то и три, на мороженное. Наташа брала деньги молча. Дома складывала в коробку из цветных открыток, склеенную, и обшитую по граням синими шерстяными нитками. Деньги откладывала на побег из дома. Рассчитав, сколько она сможет заработать, к тому времени, когда ей исполнится четырнадцать и, без сопровождения взрослых будет разрешено сесть в поезд, девочка каждый вечер ложилась в постель, мечтая о том, как уедет в самостоятельную злую и трудную, но свою собственную жизнь. Она не позволяла себе взять денег из копилки, даже когда во рту было, кисло-кисло от жизни и детская природа просила купить хотя бы молочное мороженное за десять копеек. Влачились годы. Наташа становилась старше. Окончила начальную школу. Получила пионерский галстук. Затем прошёл четвёртый класс, пятый. Училась она отлично, хотела быть лучше всех. Сама хотела. Вопреки матери, порядочной, интеллигентной стервы от которой слышала в свой адрес только одно слово «конченаядура».

Те, кого Наташа с натяжкой называла своими подругами, вряд ли могли понять её терзания и стремления вырваться на свободу, расскажи она им о своих проблемах. Детские любови были ей непонятны. Записки мальчишек, белые танцы на чаепитиях, переживания по поводу выскочивших прыщиков – были не для неё. Конечно, виду она не показывала, стараясь удержаться в стае. Живя, в клетке, она научилась быть хищником. Детским умом она понимала недетские вещи, например, что от неё хотят и как обернуть это в свою пользу. Поц Дейл Карнеги, с его искусством лгать улыбаясь, рядом не валялся с тринадцатилетней девочкой.

Мать с годами перестала отличаться от параноидальных старушек. Отец запойно пил, умертвив себя задолго до смерти. В четырнадцать девочка решила: «Всё, хватит!», - она должна быть свободной. Но её сбережения съело жрало инфляции, а веяния нового времени требовали больших денежных вливаний.