Когда добрались до Андожской низины, соседствовавшей с болотами, солнце едва приподнялось над лесом. Оно выглядывало ярким красным шаром и словно раскачивалось над низкими облаками наподобие маятника, туда-сюда. И опять, туда-сюда.

Приостановившись, Федор Иванович подозвал к себе Арсения — предстояло решить, откуда бросать гончих После же строго указал место Лизе, где ей стоять — князь был заранее уверен, что на показанном пространстве ничего никак не побежит, так что никакая опасность девушке не грозит. Распорядившись с Лизой, направился с Арсением в заезд.

— Ты дружок мой, как хотел, — объяснял он по ходу, — на саму волчицу встанешь, — только, чур уж не дрейфить!

— Что Вы, батюшка! — немного обиженно воскликнул молодой человек, — когда ж со мной бывало?

— Ну, ладно, ладно, пошутил я, — князь примирительно похлопал воспитанника по плечу: — Верю в тебя.

Все стали по местам. Веселый, румяный, Федор Иванович направился к оставленному для него лазу и оправляя на ходу шубу, въехал в опушку кустов, разобрал поводья и чувствуя себя готовым, оглянулся к Арсению, улыбаясь и даже издалека ощущая охотничью, нетерпеливую горячность того.

Ермило держался рядом со старым барином — дабы подсобить, коли что. При нем улеглись три старых, умных волкодава, остальная свора держалась сзади. Стремянной князя по старинной привычке поднес барину перед охотой серебряную чарку охотничьей настойки, при том закуску из запеканки и на запивку — полбутылки бордо.

Употребив все это, Федор Иванович крякнул от удовольствия. Он раскраснелся от вина. Глаза его, подернутые влагой, особенно заблестели. Ермило, стоя рядком, поглядывал на барина и понимая его расположение духа, ожидал приятного разговора о прежнем житье-бытье при матушке Екатерине, да о походах давешних…