Другой пес, увидав Арсения из цветника, выгибая спину стремительно бросился к крыльцу и, подняв хвост, стал тереться о его ноги.
— Э-ге-гей! — послышался звучный мужицкий голос, соединяющий в себе одновременно и самый глубокий бас и самый тонкий тенор. Вскоре от конюшен появился доезжачий Ермило, обстриженный в скобку, седой, морщинистый охотник. В руке он держал гнутый арапник и посвистывая на ходу с выражением полной своей самостоятельности от мира, подошел к Арсению. Сорвал шапку с головы, поклонился.
— Здорово, Ермило! — крикнул ему Арсений, ощущая легкую нервную дрожь в руках и коленях при виде разыгравшейся охотничьей погоды, полных готовности собак и заводилы-охотника, перед которым робел в детстве, да и сейчас не перестал.
Молодого человека охватывало непреодолимое охотничье чувство, в котором легко забываются все прежние намерения.
Успев уже испытать первое головокружение от своей влюбленности в юную графиню Катеньку Уварову, с которой Арсений накануне отъезда, танцевал мазурку на балу у Строгановых, он теперь мог сравнить такое ощущение с испытываемым ныне предвкушением охоты.
— Здоровьица тебе, молодой барин, — проговорил совсем рядом с Арсением Ермилин охриплый бас и два блестящих темно-серых глаза из-под кустистых седоватых бровей взглянули на него.
— Хорош денек, а? И гоньба и скачка, а? — сказал Арсений, почесывая за ухом Бостона.
— Хорош, — согласился Ермило и помигал глазами: — Я давеча посылал Данилку послухать на заре, — продолжил он после короткого молчания: — таки сказывал мне волчица-то с детенышами из нашенского леса ушла, а куды — толком не разберешь.