Трос напрягся, мастер налег на рычаг, тормоз завизжал. Корпус судна пробрала дрожь. Откуда-то выкатился пустой бочонок. С носа на пирс полетел еще один линь. Его подхватили...

Видно было, что судно почти остановилось. Из-под кабестана, вращавшегося все медленнее, шел дымок, воняло горелым войлоком. Туда плеснули водой – ведра наготове стояли рядом. Матросы, поплевав на ладони, взялись за спицы, напряглись... Вначале трос выбирался буквально по вершку, потом дело пошло. Хотя ветер продолжал отжимать левиатон от пирса, полоска воды все сокращалась и сокращалась, пока наконец черные толстенные бревна причала не ткнулись в канатные мотки, вывешенные за борт.

Сарвил сошел на берег одним из первых. Вся его поклажа была: заплечный мешок...

Монаха – единственного из всех прибывших – встречали. Легкая повозка с откидным парусиновым тентом, запряженная парой коренастых лошадок, и отрок в рясе послушника, но длинноволосый.

– Почтенный Сарвил, – монах взглянул на чародея, и тому впервые померещилось что-то давне-знакомое – даже не в самом лице, а именно в манере смотреть, – мой путь будет долог, а в долгом пути хорошо иметь спутника. Не согласитесь ли вы на то, чтобы составить мне компанию? Я не упоминал на судне, там тесно и много лишних ушей – я еду в сторону Нектарии. Если вам по пути...

– Почти, – сказал Сарвил.

Это не совпадение, подумал он.

На четвертый день болезни Отрада обрела наконец прежнюю ясность ума.

А может быть, и большую – как бы шагнув из тесноты и полумрака на простор. На очень холодный простор...

Она знала, что умрет почти наверняка, что этот теплый, но душный дом станет для нее последним краешком мира – но почему-то скорая смерть не пугала ее. И не потому, что теперь она знала твердо... смерть – это еще не все. За смертью следует иное – то, чему нет названия... Нет, что-то другое мешало ей цепляться за этот мир и горевать о возможной разлуке с ним и с его обитателями.