Все вокруг уже изнемогали от хохота, подпрыгивали на корточках, Иларион обнял осинку и трясся вместе с нею. Афанасий тоже хохотал, придерживая безжизненную правую руку, мертвую колоду, непонятно зачем таскаемую за собой, постоянный источник боли и неудобств... Впрочем, кость вроде бы срослась, пальцы перестали быль ледяными и время от времени подергивались. Ведима Аэлла, пользовавшая его, говорила, что через год он просто забудет о том, что был ранен. Но для этого требовалось жить в тепле и покое, пить травы, подставлять себя когда под нежные, а когда и под совершенно безжалостные ее руки.

Смешно...

– Смотри! – вдруг воскликнул кто-то, Афанасий почему-то вздрогнул обдало холодом – и вместе со всеми задрал голову. С высоты падала птица.

Огромная птица. У нее было две головы...

Рядом звонко хлопнула тетива, тут же еще и еще. Птица широко развернула крылья – они были такие огромные, что закрыли все небо! – и плавно ушла влево, за густые пушистые верхушки исполинских сосен. Афанасий проводил ее взглядом. Под крыльями птицы белел густой нежный пух. Вторая голова обернулась, скалясь. Это был наездник, конечно...

– Я попал, – сказал Павел. – Я видел, что попал.

– Понятно, помирать полетела... Хохот.

– Я попал, – повторил он ровно, как читал из книжки.

...Уходя, Афанасий еще раз внимательно осмотрелся. Нет, это не то место.

Точно не то. Странно даже, что ему могло помститься такое... С утра дул горячий ветер, и было парко, как в бане. В баню, в баню, в баню... дойти бы.

К вечеру вернулись к месту первой попытки найти переправу. И тут будто пелена спала с глаз Афанасия. Да вот же она, тропа, в двадцати шагах... как я мог забыть, идиот...

Он вырубил свежую жердину и смело шагнул в грязь. Местами он проваливался по пояс, но под ногами неизменно был плотный грунт, иногда даже камень.

Наверное, горькое питье, которое она поглощала в невообразимых количествах и которое выходило в основном кислым потом (простыни и рубашки ей меняли раз по пять в день, и все равно казалось... лежать приходится в компрессе), действовало. И в день, когда подул горячий ветер, Отрада впервые сама, без посторонней помощи, сумела сесть. Прикосновение к босым ногам половика, связанного из холстяных жгутов, вдруг опьянило ее сильнее вина.