Никто не видел его ног, скрытых полами тяжелого серебряного плаща как они нащупывают путь на пляшущей лестнице, как мгновенно догадываются, куда ступить... на край ли ступени, в центр ли, встать плотно, или пружинить, или расслабиться и погасить толчок... Все видели только, что император неторопливо и степенно поднялся до самого верха, там наклонился – и шагнул в темный проем.

Перед ним открылось небольшое помещение в виде очень толстой буквы "К" с короткими ножками. Потолок был неровен и будто облеплен ракушками и водорослями, как днище старого корабля. Неслышимый, но терзающий душу вой; несжигающее пламя; несковывающий лютый холод; беспредметный ужас и гнев...

Две пылающих чаши посылали тот свет, который слепит, но не освещает. Чаши стояли по обе стороны низкого деревянного стула с подлокотниками, и на стуле сидел, неестественно напрягшись, голый Турвон, седой и темнолицый брат Авенезера Четвертого, готовый стать Авенезером Пятым... Два десятка жрецов Темного храма замерли у стен. Будто – прижатые к стенам...

– Турвон... – с трудом произнес император; воздух был перенасыщен чарами и потому густ, как каша. – Зачем ты... так поторопился?..

Сидящий лишь дернулся, мышцы его могучих плеч напряглись, и император услышал отчетливый хруст. Голова начала запрокидываться, на шее вздулись жилы. Сквозь сжатые губы со свистом вырывалось дыхание.

Менее сильный и искушенный, чем император, человек уже был бы раздавлен тем, что творилось здесь – он же стоял, лишь шире расставив ноги и чуть согнувшись, будто взвалив на спину тяжелый груз. Первое ошеломление минуло, и император попытался понять и почувствовать, что здесь пошло не так, как замышлялось...

«Понять» и «почувствовать» – не совсем те слова, они как-то подразумевают присутствие мыслей, слов, определений... мыслей не было никаких, они просто не могли уцелеть в этом угнетающем вое и свисте, которые не вонзались в уши, а слепо рождались где-то под теменем и выходили через глаза.