Чиркаю спичкой.

— Что это? — она складывает губы трубочкой и выпускает дым. Медленно, глядя мне в глаза.

— Русские папиросы. Хороший сорт.

Бумага не истончается, как в американских сигаретах, а именно горит — неровно, большими кусками. В этой грубости какой-то особый шик. Пепел летит вниз, кружится, падает. Кроваво-красная помада — страсть.

Мне нужно идти.

— Русские? — переспрашивает она.

— Подарок друга. Он уехал.

Идти. Я обещал. Вместо этого я говорю:

— Куда подевался ваш… ээ… компаньон?

Она невозмутимо:

— Мой любовник, хотите сказать? Он спит. Не желаете прокатиться? У меня под окнами мобиль.

Коридор начинает раскачиваться — слова, слова. Забыл, кем ты увлечен, Козмо? Почти. Когда в голове туман, легко потерять направление.

…В изгибе ее шеи — бог. Я не видел…

— Так хотите?

— Нет.

Много лет прошло, а меня до сих пор перед глазами эта картина: девушка в розовом сиянии, уходящая от меня по коридору. Шелковое платье, движение ног под ним… она прекрасна.

…У водолазов есть отличный вопрос: "Дошел ли ты до грунта и хорошо ли тебе там?"

Тушинский дошел до грунта и ему там было хорошо.

Я захожу в комнату, прикрываю за собой дверь — аккуратно, чтобы не разбудить. Поворачиваюсь.

— Зачем вам Ядвига? — говорю я Тушинскому. Он меня не слышит. Бежевая кушетка в широкую синюю полоску. Актер спит, положив голову на подлокотник, ниточка слюны тянется из приоткрытого рта. — Вы ее не любите, Генрих. Я же вижу.

У Тушинского обмякшее бессмысленное лицо. Пустая оболочка от дирижабля.

Как его можно любить?