Карпентер ухмыльнулся.
- Легче, легче, толстобокий, - сказал он - ллянусь тиранозавром, ты не успеешь опомниться, как будешь снова ковылять на всех четырех.
Остановив Сэма в десятке метров от гинкго, он посмотрел на перепуганных детей сквозь полупрозрачный лобовой колпак ящерохода. Их лица, стали пожалуй, еще белее, чем раньше. Ничего удивительного - его ящероход был больше похож на триператопса, чем многие настоящие динозавры. Карпентер откинул колпак и отшатнулся - а лицо ему ударил влажный летний зной, непривычный после кондиционированной прохлады кабины. Он встал и высунулся наружу.
- Эй вы, слезайте, - крикнул он. - Никто вас не съест!
На него уставились две пары самых широко открытых, самых голубых глаз, какие он в жизни видел.
Но в них не было заметно ни малейшего проблеска понимания.
- Слезайте, говорю! - повторил он. - Бояться нечего.
Мальчик повернулся и девочке, и они быстро заговорили между собой на каком-то певучем языке - он немного напоминал чктайский, но не больше, чем туманная изморось напоминает дождь. А с современным американским у этого языка было не больше общего, чем у самих детей с окружавшим их мезозойским пейзажем. Ясно было, что они ни слова не поняли из того, что смазал Карпенгер. Но столь жа ясно Рь;по, что они квк будто бы успокоипись, увидев его открытое, честное яйцо иг"и. быть может, услышав его добродушный голос. Переговорив между собой, они покинури свое воздушное убежище и спустились вниз - мальчик полез первым и а трудны" местах помогал девочке. Ему можно было дать лет девять, а ей - лет одиннадцать.
Карпенгер вылез из кабины, спрыгнул со стальной А-орды Сэме и подошел и дегям, стоявшим у дерева.