Постепенно я входил в раж, не обращая внимания на отчаянные сигналы, которые посылали мне большие синие глаза Кэйт, — я не хотел верить слухам о том, что Фрайда Ансель делит с Эдди его королевское ложе, даже если Кэйт в это и верила.

— Может быть, — продолжал я ироническим тоном, — Эдди созывает совещание в два часа ночи потому, что он — человек-вампир и надеется, что в наших жилах еще осталось несколько капель теплой крови, даже после того, как мы отработали восемь долгих месяцев в его шоу?

— Неплохо сказано, Ларри, ей-богу, — раздался вдруг до ужаса знакомый гнусавый голос за моей спиной. — Я ценю подобную лояльность, особенно со стороны такого писаки, как ты, который уже сто лет дурачит меня, притворяясь лучшим автором в нашем шоу.

Мне следовало бы давно запомнить, с досадой думал я, что Эдди никогда не входит в комнату, как все нормальные люди, а всегда подкрадывается незаметно — черт бы побрал его неслышную походку! Я обернулся с неохотой и посмотрел на него — в это до ненависти знакомое лицо, при виде которого больше тридцати миллионов зрителей около телевизоров — от одного побережья до другого — по вечерам корчатся от смеха каждую среду.

Это было исключительно невыразительное лицо, узкое и меланхоличное, с обвислыми, как у бассет-хаунда, щеками. Казалось, что переносица его маленького носа не в силах была удержать тяжелой оправы огромных очков, которые подчеркивали близорукую беспомощность его младенчески-голубых глаз. И только перестав смеяться над Эдди Сэквиллом — полагаю, что никто из тридцати миллионов зрителей этого никогда не делал, — вы замечали натруженные мышцы вокруг его рта и то, как его тонкие губы поджимаются и вытягиваются в прямую линию.

Будучи комиком, он в чем-то походил на Чарли Чаплина — маленький человечек в вечной борьбе против непреодолимых препятствий, но в нем не было той изюминки, которая делала из Чаплина гениального комика.