- Как ты очутилась на свободе?

- Обычное дело: веревка и неохраняемое окно с выставленной решеткой. Но это не важно. Ты... ты возьмешь меня с собой?

- Скажи ей - пусть возвращается в сераль, - тихо посоветовал Тубал на смеси запорожского и гирканского с примесью еще полудюжины языков. - А еще лучше - полоснуть ей по горлу и закопать в саду. Так царь нас, может, и не станет преследовать, но ни за что не отступится, если прихватим трофей из его гарема. Как только до него дойдет, что ты удрал с наложницей, он перевернет в Иранистане каждый камень и не успокоится, пока тебя не отыщет.

Как видно, девушка не знала этого наречия, но зловещий, угрожающий тон не оставлял сомнений. Она задрожала.

Конан оскалил зубы в волчьей усмешке.

- Как раз наоборот, - сказал он. - У меня аж кишки разболелись от мысли, что придется удирать из страны, поджав хвост. Но с таким заманчивым трофеем - это все меняет дело! И раз уж бегства не избежать... - Он повернулся к Нанайе: - Надеюсь, ты понимаешь, что ехать придется быстро, не по мощеной улице и не в том благопристойном обществе, которое тебя окружало.

- Понимаю.

- А кроме того... - он сузил глаза, - я буду требовать беспрекословного повиновения.

- Конечно.

- Хорошо. Тубал, поднимай наших псов. Выступаем сразу, как соберем вещи и оседлаем лошадей.

Неясно бормоча что-то насчет недоброго предчувствия, шемит направился во внутреннюю комнату. Там он потряс за плечо человека, спавшего на груде ковров.

- Просыпайся, воровское семя! - ворчал он. - Мы едем на север.

Гаттус, гибкий темнокожий заморанец, с трудом разлепил веки и, широко зевая, сел.

- Куда опять?

- В Кушаф, что в Ильбарских горах, где мы провели зиму и где - волки Балаша наверняка перережут нам глотки!

Гаттус, ухмыляясь, поднялся: