Его не заботит их смех. Он зашел уже слишком далеко.

— Я люблю вас, — сказал он безмолвно. (Он часто обращался к ней про себя, стараясь угадать ответ, — это немного утешало.) Огни снова замелькали, как светляки, и музыка напомнила о старой любви. Цветная метель из тысяч разбившихся радуг окутала танцующих; спирали серпантина извивались в лучах света и таяли, не касаясь плеч; китайские воздушные змеи проплывали над головой, их драконьи морды с ухмылкой возвышались над праздничным ураганом.

Они снова танцевали, и снова, как и год назад, он попросил:

— Посидим наедине хоть минутку?

Она подавила зевок.

— Нет, мне здесь стало скучно. Через полчаса я уеду.

Ее голос был глубок и мягок, как драгоценный мех. Серебряное горло, золотой загар.

— Тогда поболтаем эти полчаса… где-нибудь в буфетных?

— Спасибо, я не голодна. И нужно, чтобы меня видели в эти полчаса.

Первобытный Мур (продремавший большую часть жизни в дальних закоулках мозга Цивилизованного) привстал было на четвереньки и зарычал. Цивилизованный Мур отодвинул его обратно, чтобы тот не испортил все дело.

— Когда я вас снова увижу? — спросил он хмуро.

— Возможно, в День Бастилии, — шепнула она. — Знаете — Liberte, Egalite, Fraternite Fete Nue…

— Где?

— Под куполом Версаля, в девять. Если вам нужно приглашение, я позабочусь, чтобы вы его получили.

— Да, нужно.

(«Она уже заставила тебя просить», — осклабился Мур Первобытный.)

— Хорошо. Вы получите приглашение — в мае.

— Не хотите ли провести со мной день-другой прямо сейчас?

Она покачала головой — пламя светло-голубых волос опалило жаром его лицо.

— Время дорого, — промурлыкала она с поддельным пафосом, — а приемам и балам нет конца. Вы просите меня взять годы из моей жизни и отдать их вам?

— Именно так.

— Вы просите слишком много, — она улыбнулась.