— Я не могу присутствовать на полуночной мессе нетрезвым!

У Мура снова сжались кулаки.

— У тебя есть шанс попасть на лежачую мессу для покойников.

— Вы, видимо, намекаете, что хотите остаться одни? Понял.

Он побрел в конец салона, и вскоре оттуда послышался храп.

— Надеюсь, мы его видим в последний раз, — сказала Леота.

— Почему? Всего лишь безвредный пьянчужка.

— Нет. Он нас ненавидит — за то, что мы счастливы, а он нет.

— По-моему, он счастливее всего, когда несчастен, — улыбнулся Мур, — и когда температура понижается. Он любит свой холодильник, потому что холодный сон похож на маленькую смерть. Он как-то сказал: «Член Круга умирает каждый день. Поэтому мне нравится быть членом Круга».

— А ты уверена, что дальнейший сон не опасен? — спросил он внезапно.

— Никакого риска.

Прямо под ними, в стратосферном холоде Время уносилось назад. Рождество опять стояло в прихожей, и скорость стратоплана вытесняла его все дальше, за дверь, за порог, и за пределы их мира — мира Элвина, Леоты и Юнгера, — чтобы на Бермудах вновь высадить их на пороге сочельника.

В салоне «Стрелы», несущейся навстречу Времени, Мур вспоминал давний новогодний бал, вспоминал свои прошлые желания и представлял, что они сидят рядом с ним; вспоминал все прошлые балы и представлял все те, на которых его не будет; вспоминал работу, к которой ему уже не вернуться, и что связь времен действительно распалась, и он не смог ее восстановить; вспоминал свою старую квартиру, где с тех пор ни разу не был, и старых друзей, включая Диану Деметриос, теперь уже умершую или одряхлевшую, и представлял вполне отчетливо, что вне Круга, от которого он отказался, не знает ни одной живой души, кроме женщины в соседнем кресле. Только Вэйн Юнгер не имел возраста, потому что служил вечности. Дай ему месяц-другой — и Юнгер откроет бар, соберет собственный кружок отверженных, и будет играть в свой личный ренессанс — если он решит когда-нибудь выйти из Круга.