Суд, удивительно быстрый, слаженный — и с мордой помдепа в первом ряду, а потом скачущего через зал в комнатку к судье…

И приговор.

Остановка наступила в сыром коридоре, на пороге камеры.

Леха закашлялся от смрада, ударившего оттуда. Окинул взглядом тридцать мужиков, ютящихся в крошечной комнатке, где от их дыхания и испарений повисла дымка, почти туман. Представил два года вот здесь…

Руки вцепились в стальной косяк, а в голове словно щелкнуло — нет! Заживо разлагаться здесь два года? Да ни за что!

Наверное, он бы что-то выкинул. Пусть это ничего и не дало бы и стало бы только еще хуже — пусть! Но безропотно гнить здесь семь сотен дней и ночей…

Конвойный все сильнее толкал в спину. Жарко пыхтел в затылок, быстро заводясь.

— Да иди же ты… Лезь, тебе говорят, падла…

Да, определенно что-нибудь выкинул бы. Но не успел.

— А-атставить! — скомандовал кто-то за спиной, и конвойный перестал отдирать пальцы от косяка. Его самого мягко, но уверенно отстранили.

Перед Лехой предстал маленький пухлый мужчина. В штатском, и сам из себя весь штатский: помятый кургузый пиджачок, вежливая улыбка, самое доброжелательное выражение на лице. Под мышкой зажата папочка. Свободной рукой он взял Леху за руку, развернул к себе.

Леха не сопротивлялся. Что угодно, только не туда…

А мужичок окинул с головы до ног цепким взглядом, будто овощи на рынке выбирал.

— Как у вас со здоровьем, мол-чек?

— Нормально… — пробормотал Леха. Покосился в открытую дверь камеры. — Пока.

— Ну, это мы еще проверим, конечно… А психика у вас устойчивая?

— Да…

Кто он? И что ему нужно?

— Это замечательно! — Коротышка улыбнулся еще шире. — А как вы посмотрите на то, чтобы вместо этого, — он кивнул в открытую дверь, откуда воняло и глазели мрачные рожи зэков, — помочь нам с психологическими исследованиями?