Сперва Вилль, как истинный представитель своего народа, углядел коней, звонко цокающих по мостовой острыми копытами. Высокие, тонконогие, только окрас подкачал. Вилль назвал их чубарыми, но брат с улыбкой мотнул головой, велев обратить внимание на симметричное расположение пятен. Жеребцы были той самой минорской породы, что в Неверре шла на вес недвижимого имущества. Кто бы что ни продавал за скаковую лошадку, но аватару больше понравились верблюды. Вот уж конь так конь! Как говаривал Симка, «муррблюд» — зверь малопьющий, выносливый, прекрасно разбирается в людях. Видимо, саар в жёлтом халате верблюду не понравился, и тот атаковал его прицельным тяжёлым плевком. Притом с такой физиономией, будто отщедрил кошель с империалами.

В этот момент над городом разлился звон, прекрасный, но неживой; слышимый, казалось, на окраине и, вместе с этим, не оглушающий.

— Это Поющая Катарина, часы на Главной Ратуше и достопримечательность столицы. Взгляни-ка.

Вилль присвистнул даже. И впрямь, невероятные часы над ало-синим полукруглым витражом заслуживали звучного имени. Маги рассказывали о них, но теперь можно было воочию полюбоваться червлёным циферблатом в резной оправе диаметром в две сажени, крытой сусальным золотом, и золочёными же стрелками. Сейчас их острия указывали в небо. Переливы складывались в некий мотив, и Виллю показалось, будто он даже знает слова, но вспомнить не может. Наконец понял — мелодия напомнила немного печальные, вьюжные напевы севера.

Отзвенел последний колокольчик, и грянул бой.

— Бомм… Бомм… — оповестила горожан Поющая Катарина, и так двенадцать раз.

— Полдень, — объяснил Дан.

Золотая Аллея, по которой двигался паланкин, поражала обилием и самого драгоценного металла, и зелени. Вдоль мостовой почётным караулом выстроились кипарисы, а за раскидистыми платанами скрывались жилища сааров.

Свернули на Улицу Одарённых, где зелени было меньше, зато во всём великолепии открылись архитектурные изыски.