Стою с сигарой у кормовых сеток левого борта, наблюдая, как за оконечностью Апшеронского мыса исчезает бакинский порт, а на западном горизонте вырисовывается Кавказская горная цепь. Вдруг, приблизительно в четырехстах метрах впереди судна, замечаю какое-то странное кипение; оно вырывается из глубины, волнуя поверхность моря.

Затянувшись последний раз, бросаю окурок за борт. И в ту же минуту корпус «Астры» окружает огненная пелена. Оказывается, непонятное волнение создавалось подводным нефтяным источником.

Горючее воспламенилось…

Пассажиры поднимают крик. Судно идет сквозь завесу пламени, но резкий поворот руля выводит его на безопасное место.

Капитан, спустившись на корму, ограничивается только коротким замечанием:

— С вашей стороны это было очень неосмотрительно.

Отвечаю ему обычной в таких случаях фразой:

— Право же, капитан, я не знал.

— А надо бы знать, сударь, — прозвучал в нескольких шагах от нас сухой и жесткий голос.

Оглядываюсь и встречаюсь взглядом с англичанкой.

ГЛАВА IV

Не следует особенно доверять путевым впечатлениям. Они всегда субъективны. Я, правда, не очень-то понимаю смысл этого слова, но употребляю его потому, что оно стало модным.

Человек веселый на все посмотрит радостно, угрюмый — увидит то же самое в мрачном свете. Демокриту берега Иордана и Мертвого моря показались бы восхитительными, а Гераклит нашел бы унылыми даже берега Босфора и окрестности Неаполитанского залива.

Редко когда личность автора не откладывает отпечатка на то, о чем он рассказывает, — примером могут служить Гюго, Дюма, Ламартин и многие другие писатели. Шекспир, правда, составляет исключение, но я, как вы понимаете, не Шекспир, и в равной мере не Ламартин, Дюма или Гюго.

Являясь по натуре оптимистом, которому чужды, скажем, пессимистические доктрины Шопенгауэра и Леопарди, признаюсь, что берега Каспийского моря я нашел скучными и неприветливыми.