После тщательной проверки этих данных я пришел к выводу, что в графе "Расовая принадлежность" вам следует писать "цветной". До того как я воспользуюсь правами, предоставленными мне 5 (I) закона 1950 года о регистрации населения, хотел бы дать вам возможность доказать, что вы белый. С этой целью предлагаю вам незамедлительно предоставить для рассмотрения нашему бюро документы, которые могут подтвердить это".

Очевидно, человек этот не просто уклонился от дачи показаний, а сделал нечто такое, за что должен скоро, совсем скоро умереть.

Я попал в двадцатый век - столетие, когда был повержен фашизм,

век победы социализма. Но в некоторых империалистических странах во

тьме ненависти взрастали зерна нетерпимости.

Я увидел, как почти первобытный человек оказался лицом к лицу с

насилием, которое почему-то отождествляло собой прогресс. По одну

сторону стоял забитый африканский горняк, родившийся в лесу, но

зачем-то перевезенный в город и брошенный в жизнь, которую так и не

смог понять; по другую сторону - люди, управляющие сложной по тому

времени техникой, знакомые с наукой и литературой. Между ними была

пропасть в сотни лет глубиной, но я не мог сказать, какая сторона

олицетворяет прогресс. Закончив настройку, я приступил к развертке

луча в континуумах. Но я успел полюбить Минделу, и судьба его не

давала мне покоя.

(Заметки на полях лабораторной тетради.)

Стены были задрапированы в черный бархат. Со сводчатого потолка изредка капала вода. От факелов несло соляркой, и хлопья копоти садились на потные, разгоряченные лица. Люди дышали тяжело и надрывно. Они стояли, переминаясь, вокруг сомкнутого квадрата столов, за которыми величественно восседало двенадцать господ в вечерних смокингах. Казалось, они не обращали внимания ни на духоту, ни на копоть, жирно пачкающую накрахмаленные пластроны. За каждым столом сидели трое, и все смотрели на пол, где под черным покрывалом лежал человек. Фальшивым жемчугом по бархату было вышито "Verrat"*.