Раскрывались листочки. Запыленные лимузины с треском изрыгали синие клубы из глушителей. Кричали газетчики:

"Цвельф - ур - миттагсцейтунг"! "Бе цет"! "Иллюстрирте"! "Роте фане"! "Функштунде!""Фелькишер Беобахтер"! "Брачная газета"! Очень интересная и пикантная. "Брачная газета". Только двадцать пфеннигов!

И все это уживалось рядом. Как-то сосуществовало.

Может быть, поэтому и казалось, что так будет всегда. Но произошло чудовищное расслоение. Рекомбинация.

"Несется клич, как грома гул, как звон мечей и волн прибой: на Рейн, на Рейн, на Рейн родной!"...

- Рота! Стой!.. Нале-во!

Это было рядом с противоречивой сумятицей газет. Тупое неизживаемое пьянство.

...Лесопромышленники настаивают на пункте Договора... Крупп предоставляет своим пенсионерам умирать с голоду... Курс марки... Крушение поезда вблизи Сан-Паулу... За последние две недели число безработных возросло на 22 600... Большой пожар в Вильмерсдорфе... Лига наций... Столкновение коммунистов с фашистами...

И думалось, что все это нас почти не касается. Разве что курс марки на фондовой бирже. Где-то в берлинских пригородах наци подрались с коммунистами. Где-то в Южной Америке сошел с рельсов экспресс. Как все это далеко, как, в сущности, безразлично...

Газетчики на трамвайной остановке. Рядовой эпизод ничем не примечательного весеннего дня. Теперь он вспомнился. Может быть, не относись люди тогда ко всему как к рядовому эпизоду, не пришлось бы горько вспоминать теперь. С безнадежным и запоздалым сожалением вспоминать.

Все мы знали о них еще тогда. Только не хотели знать. Поэтому они и пришли. Потому что мы не хотели о них знать. Делали вид, что они либо вовсе не существуют, либо совсем не так страшны, как это может показаться.

А теперь нам приходится вспоминать. Теперь учат нас выкидывать руку на манер римских легионеров.