– Раньше мог, – ответила Ляля. – И даже надеялся, причем очень сильно. Я почти физически чувствовала, как Кеша боялся, чтобы Афанасий на мне не женился. Ведь в этом случае я бы стала законной наследницей.

– А завещание?

– Афанасий суеверно относился к этому. Ему казалось, что если он напишет завещание, то словно смирится с идеей смерти. А он смиряться не хотел… Я давно заметила, что люди с серьезной хронической болезнью – неважно какой – намного острее воспринимают жизнь, чем здоровые. Последние живут без оглядки на смерть, зато «хроники» постоянно, ежедневно уворачиваются от ее зазывно распахнутых объ­ятий. И потому никогда не забывают, что жизнь – это эксклюзивный дар Случая, благодаря которому каждый из нас появился на свет. Даже если поверить в реинкарнацию, в последующие рождения, все равно вы в следующий раз воплотитесь в иной оболочке… Поэтому каждое существование уникально: оно «здесь и сейчас». Другого такого не будет. В силу этого мироощущения Афанасий был человеком жадным до жизни – и потому так и берег свое здоровье, не ленился делать все необходимое, чтобы находиться в отличной форме.

– Понимаю… Из этого следует, что завещание он, скорее всего, не написал?

– Скорее всего, нет.

– Ладно. А почему вы сказали, что Кеша «раньше мог» надеяться? Теперь не может?

– Потому что у Афанасия появилась дочь.

– В каком смысле «появилась»? Родилась? Но вы как-то упомянули, что она переехала жить к отцу…

– Давайте встретимся, Алексей. На Пушкинской, в пять, – вас устроит?

Кису показалось, что шпоры на семимильных сапогах тихо зазвенели. Он прилетел на встречу на пятнадцать минут раньше срока, но и обязательная Ляля пришла на пять минут раньше. Сегодня она была в зеленом, и зеленый цвет ей тоже почему-то не шел.

Они нашли кафе, где галантный Кис заказал для нее капуччино и пирожное, себе эспрессо и принялся слушать, ловя каждое слово.