Распахнув окно, я по пояс высовываюсь наружу и по-хозяйски озираю окрестности. Там истошно орут свихнувшиеся от весеннего солнца птицы и дети, где-то вдалеке звонко лает пес, зато автомобили помалкивают, улица короткая, тупиковая, нечего им здесь делать.

— Отвратительно выглядишь, — приветливо говорит Карл. — Ты что, бухал всю зиму?

— Ага. Страшно вспомнить. Три бутылки рома за шесть месяцев выдул — веришь, нет? С чаем, от простуды, которой заканчивалась каждая вылазка в Москву. К счастью, я туда редко ездил, а то, пожалуй, действительно спился бы, не травиться же аспирином… Тебе меня уже жалко?

— Нет повести печальнее. А такие роскошные мешки под глазами откуда?

— Как — откуда? Их на границе выдают. Всем, кто заснул под утро. А я, сам понимаешь, в первых рядах, все мешки мои.

— Да, ты шустрый, — рассеянно улыбается Карл. — Может, отпустить тебя досыпать?

— Ага, после твоего кофе. Ты лучше рассказывай, какое дело? Последний раз, когда ты говорил, что есть дело, речь шла об уборке моей комнаты; с тех пор, если не ошибаюсь, прошло лет двадцать… нет, вру, восемнадцать. Я уже извелся от любопытства. Хотя, конечно, есть версия, что это просто хитроумный способ выманить меня из норы. И правильно. Я уж сам не рад, что туда залез.

— Одно другому не мешает. Дело действительно есть. И выманить из норы тебя уже давно следовало. Чем ты там, кстати, занимался?

— Топил камин.

— Опять? — хмурится Карл. — Ну ты даешь. И хорошо горело?

— Превосходно, — вздыхаю. — Лучше просто не бывает.

«Топил камин» — сторонний наблюдатель решил бы, что это метафора, способ признаться: «Ни хрена я не делал, скучал, на стенку лез».