Ничего не происходит — а ведь я не жду чудесных знамений, я готов обойтись без огненных словес в небесах и волхвов, рыдающих под дверью. Я бы вполне удовлетворился, скажем, телефонным звонком бывшего приятеля, который за годы разлуки стал директором издательского дома и теперь в поисках свежего материала обзванивает знакомых: «Старик, ты случайно не собираешься написать книгу, а то сейчас все пишут, вот я и подумал, вдруг ты тоже…» Впрочем, и это не обязательно, мне бы хватило автомобильной аварии — оказавшись в больнице с сотрясением мозга или переломом какой-нибудь полезной конечности, я бы понял, что книга оказалась достойным противником и сделала упреждающий ход, попыталась уничтожить меня, спасая свою шкуру. Не то чтобы я большой любитель больниц и переломов, но, случись со мной такая беда, я бы преисполнился уважения к своему созданию, а это дорогого стоит.

Но ничего подобного ни разу не произошло. И вообще ничего. Напротив, после того как я сжигаю распечатку, моя жизнь становится на диво спокойной и размеренной, как эпизод из кинофильма «Татарская пустыня»,

После церемонии погребения жесткого диска в ближайшем канализационном люке я говорю покойной книжке: «Ну и дура» — и с легким сердцем берусь за новую. Сразу или какое-то время спустя — как получится.

Карл знает, чем я занимаюсь на досуге и как поступаю с горемычными рукописями. Я изложил ему свою теорию после того, как уничтожил первый роман. Тогда я вовсе не был уверен, что поступаю правильно, а в таких ситуациях лучшее средство — спор с достойным собеседником; оппонента, как правило, убедить не удается, зато самого себя — вполне, а мне того и требовалось. Карлу можно рассказать о чем угодно, он всегда готов с интересом слушать и спорить, но, чем бы ни закончился разговор, он никогда не мешает мне поступать по-своему.

А сейчас он говорит:

— Все-таки очень жаль, что ты ни разу не дал мне почитать. Думаешь, не понравится, заклюю? Зря. Когда это я тебя клевал?