— Конечно приехал, — сказала в трубку Рената, — куда он денется?.. Ну а как ты думаешь, что еще может так пахнуть? Я-то дам, а донесет ли — это еще вопрос.

Положила трубку, подмигнула мне.

— Вот так, только собралась как следует тебя отлупить, а Карл тут как тут. Проснулся, кофе, говорит, сварил, требует тебя и пирог. Отнесешь?

— На третий?

— Куда ж еще.

Они прекрасно поделили квартиру: Ренате достался весь первый этаж — с кухней, прачечной, несметным числом кладовых и чуланов, маленьким палисадником под кухонными окнами и видом на добрую дюжину вишневых деревьев из спальни. А Карл поселился наверху, у него там узкая солдатская кровать, комнатный орган, построенный его очередным гениальным приятелем по чертежам позитива восемнадцатого века, и толстенный слой звуконепроницаемых покрытий, который сообщает апартаментам гения неповторимый шарм палаты для буйнопомешанных. Второй этаж остается нейтральной территорией: в большой проходной комнате они изредка смотрят кино, играют в шеш-беш и принимают гостей, а в маленькой спальне с окном во всю стену живу я, когда приезжаю, — в среднем выходит неделя в месяц, а то и больше; вернее, так было до тех пор, пока я не заперся на полгода в Пашкином загородном доме, как последний малахольный идиот.

И какого черта? — думаю я, поднимаясь по лестнице с блюдом, источающим неземной аромат Ренатиного пирога. Ни у кого на свете нет дома, где так хорошо, а я, дубина, не пользуюсь.

— Эту девочку зовут Филомена Моретти. И она знает о счастье гораздо больше, чем весь остальной род человеческий, — говорит Карл, принимая из моих рук блюдо с пирогом и указывая подбородком на телевизионный экран, где симпатичная брюнетка извлекает из гитары какие-то неимоверно сложные комбинации звуков, кажется одно из каприччо Паганини; впрочем, нет, не кажется, оно и есть. Номер двадцать четыре.