Ах, разумеется, я пыталась бороться с подступающим безумием. Цеплялась за каждый всплеск эмоций, как утопающий за соломину. Если смеялась — то до колик, до спазмов в груди и сведенных судорогой губ. Если злилась — то с криком, до сорванного горла, до разноцветных пятен в глазах, топая ногами и колотя хрусталь. Если плакала…

Впрочем, нет. Чего тогда не было, так это слез.

У меня появились новые ритуалы. Теперь не менее двух часов в день уделялось косметическим процедурам. Я заплетала волосы в сотню тонких косичек — не потому, что мне нравилась такая прическа, просто она отнимала достаточно много времени и не требовала посторонней помощи. Краска на лице — нарочито яркая. Сегодня — черные губы, завтра — белые ресницы, а через неделю — нарисовать золотой и алой тушью перо на виске, занавесив вторую половину лица неровно отстриженными прядями.

Спустя какое-то время я начала замечать взгляды. Разные — от осуждающих и сочувственных до завистливых и восхищенных. Но безразлично отвернуться не мог уже никто.

Я ликовала. Не одна!

А потом однажды в спину, как плевок, долетело брезгливое — «сумасшедшая». И почему-то это наполнило меня гордостью. И злостью. Что ж, хотите увидеть одержимую — пожалуйста. Получайте, с печатью и вензелем королевского дома. Я украсила косички бубенцами, сожгла ненавистные юбки. Моей излюбленной одеждой стали бриджи и чулки до колен — теперь уже намеренно разные. Белые блузы с пышными воротниками, жилеты, разноцветные пояса и шейные платки — что ж, теперь меня не спутают с добропорядочной горожанкой. Еще пару лет общество милосердно терпело безрассудные выходки и жестокие розыгрыши, а потом меня просто перестали приглашать в свет. Нет, никто не высказывал осуждения открыто — Хранительница ключа, как-никак! — но постные лица, но опасливые шепотки… Я перестала выезжать из имения.

А еще через год из королевского дворца пришла бумага, украшенная теми самыми печатями и вензелями. Меня приглашали ко двору и жаловали званием шута.